среда, 30 декабря 2020 г.

Адреса поэта Иосифа Бродского в Одессе. Адреси поета Йосипа Бродського в Одесі

 

Лауреат Нобелевской премии Иосиф Бродский (1940-1996) стихотворение "Перед памятником А. С. Пушкину в Одессе» включил в последнюю сборку, которая вышла в 1996 году, в год его смерти.

Датировкой под стихом было указано: «1969 (?) 1970 (?)».

Стихотворение, очевидно, написано в 1971: зимой того года Бродский гулял по Одессе при курьезных обстоятельствах.

Герой Бродского, авторское «я» стихотворения, заброшенный в Одессу как постороннее лицо: «[...] однажды поутру / с тяжелым привкусом во рту / я на берег сошел в чужом порту»

Обстоятельства были зимними, отличными от тех, которых можно было ожидать от стихотворения об Одессе:

Не по торговым странствуя делам,

разбрасывая по чужим углам

свой жалкий хлам,

однажды поутру

с тяжелым привкусом во рту

я на берег сошел в чужом порту.

Была зима.

Зернистый снег сек щеку, но земля

была черна для белого зерна.

Хрипел ревун во всю дурную мочь.

Еще в парадных столбенела ночь.

Я двинул прочь.

О, города земли в рассветный час!

Гостиницы мертвы. Недвижность чаш,

незрячесть глаз

слепых богинь.

Сквозь вас пройти немудрено нагим,

пока не грянул государства гимн.

Густой туман

листал кварталы, как толстой роман.

Тяжелым льдом обложенный Лиман,

как смолкнувший язык материка,

серел, и, точно пятна потолка,

шли облака.

И по восставшей в свой кошмарный рост

той лестнице, как тот матрос,

как тот мальпост,

наверх, скребя

ногтем перила, скулы серебря

слезой, как рыба, я втащил себя.

Один как перст,

как в ступе зимнего пространства пест,

там стыл апостол перемены мест

спиной к отчизне и лицом к тому,

в чью так и не случилось бахрому

шагнуть ему.


Из чугуна

он был изваян, точно пахана

движений голос произнес: "Хана

перемещеньям!" -- и с того конца

земли поддакнули звон бубенца

с куском свинца.

Податливая внешне даль,

творя пред ним свою горизонталь,

во мгле синела, обнажая сталь.

И ощутил я, как сапог -- дресва,

как марширующий раз-два,

тоску родства.


Поди, и он

здесь подставлял скулу под аквилон,

прикидывая, как убраться вон,

в такую же -- кто знает -- рань,

и тоже чувствовал, что дело дрянь,

куда ни глянь.

И он, видать,

здесь ждал того, чего нельзя не ждать

от жизни: воли. Эту благодать,

волнам доступную, бог русских нив

сокрыл от нас, всем прочим осенив,

зане -- ревнив.

Грек на фелюке уходил в Пирей

порожняком. И стайка упырей

вываливалась из срамных дверей,

как черный пар,

на выученный наизусть бульвар.

И я там был, и я там в снег блевал.

Наш нежный Юг,

где сердце сбрасывало прежде вьюк,

есть инструмент державы, главный звук

чей в мироздании -- не сорок сороков,

рассчитанный на череду веков,

но лязг оков.


И отлит был

из их отходов тот, кто не уплыл,

тот, чей, давясь, проговорил

"Прощай, свободная стихия" рот,

чтоб раствориться навсегда в тюрьме широт,

где нет ворот.

Нет в нашем грустном языке строки

отчаянней и больше вопреки

себе написанной, и после от руки

сто лет копируемой. Так набегает на

пляж в Ланжероне за волной волна,

земле верна.


«Гостиницы мертвы». Очевидно, он имеет в виду гостиницу «Лондонская» на Приморском бульваре, ведь герой Бродского находится вблизи моря.

Поэт стремился к свободе, которой в Советском Союзе не было.

Но и романтическая возможность, которую мог себе позволить герой Пушкина, зная, что за морем где-нибудь тоже подстерегают приключения, меняется у Бродского на ледяные образы окоченелости: в советской действительности для него не было никакой перспективы.

Годом позже, в 1972, Бродский более или менее вынужденно покинет Советский Союз и полетит из Ленинграда в Вену: это начало блестящей карьеры, которая в конце концов закончилась признанием и Нобелевской премией.

Но тогда еще до этого не дошло: у Бродского не было денег, потому что он не имел постоянной работы и не мог публиковать свои стихи и переводы.

Поэтому он соглашался подхалтуривать.

Так он завязал контакт с режиссером Вадимом Лысенко, который работал над фильмом «Поезд в далёкий август».

В нем говорится об обороне Одессы во время Второй мировой войны. Бродский был готов выполнить роль исторической фигуры, на которую он поразительно походил: секретаря обкома коммунистической партии Наума Гуревича.

Из Ленинграда он приехал в Одессу, где находилась известная Одесская киностудия.

Фильм уже был снят, когда режиссеру позвонили из Киева: он должен был немедленно явиться. В главном управлении кинематографии начальство приказало ему вырезать все сцены фильма, в которых снялся Бродский.

Для Бродского пребывания в Одессе сразу закончилось.

Евгений Голубовский, одесский литератор, вспоминает в интернетовской статье о пребывании Бродского в Одессе: «Мне пришлось видеть Иосифа Бродского в Одессе. 

В один из холодных мартовских дней 1971 позвонил тогда одесский, а сегодня американский поэт Леонид Мак. 

В Одессе Бродский. Сегодня будет в гостях у художника Стрельникова (ул. Транспортная). Приходите, надеюсь, будет читать стихи [...] 

К Стрельникову Бродский опоздал где-то на час [...]. Был немногословным и мрачным. Сел с дальнего края большого стола, налил стакан красного вина (все мы тогда пили недорогое и неплохое одесское «Шабское»), молча, не прислушиваясь к разговору, пил. Беседа, начатая до его прихода, продолжалась. 

Мак всех предупредил, что у Иосифа неприятности, стихи он вряд ли будет читать. Так и произошло. [...] Вскоре я узнал: в тот день Бродскому велели покинуть Одессу. Как Пушкину в 1824 году ... [...] Кто «настучал» - загадка и по сей день».

Режиссер Лысенко заново снял сцены с Бродским на переднем плане уже с другим актером, похожим на Бродского.

Задачу, которая была перед ним поставлена, он выполнил только частично: он сохранил все те сцены, на которых обреченный поэт не четко виден на заднем плане.

Сам Бродский фильм, очевидно, не видел, потому что перебрался на Запад, прежде чем фильм в Советском Союзе вышел на экраны.

Его фамилия, конечно, не указано в титрах.

И все же найдена фотография со съемок, на которых видно со стороны Бродского в форме во время заседания военного совета.



Кажется невероятным, чтобы этот странный случай мог произойти в Ленинграде или Москве.

«Ненадежный» Бродский был там слишком известен, чтобы привлечь его к подобным киноэксперименту.

В Одессе условия даже для Бродского были мягкими - вплоть пока кто-то не наклепал.

Удаление от центра всегда было капиталом для Одессы: во времена Пушкина, во времена Бунина, во времена Бродского и, надо надеяться, все еще и теперь.

***

Иосиф Бродский сыграл в фильме Одесской киностудии «Поезд в далекий август» роль секретаря горкома партии Гуревича, но крупные планы с ним из-за «неблагонадежности» поэта вырезали, он остался лишь на средних и дальних планах. 

Режиссер фильма Вадим Лысенко рассказывал: «Сходство было необыкновенное. Большой, мощный, плечистый. Мы лишь побрили его наголо, как Гуревича, и утвердили на роль. 

Понимали, что афишировать, что это опальный Бродский, не следует, фамилия распространенная, и мы придумали легенду – студент – выпускник Ленинградского института, первая роль в кино. 

По сути, отсняли весь материал с его участием. 

И вдруг меня вызывают в Госкомитет кинематографии, в Киев. «Уничтожить все кадры с участием Бродского, все переснять».

 Я чуть не плачу, это сотни метров пленки, актеры разъехались. Фильм не успеет к юбилею. 

Но со мной даже не стали разговаривать: «Фильм закроем. А Бродского немедленно отправьте в Ленинград»». https://mayak.org.ua/news/fact-of-the-day-joseph-brodsky-in-odessa-starred-in-the-movie/

***

Диссидент Бродский сыграл роль секретаря горкома партии на Одесской киностудии. https://xn--d1aiaalunja8j.xn--p1ai/avgust_b


В 1971 году режиссер Одесской киностудии Вадим Лысенко и сценарист Григорий Поженян приступили к работе над картиной о защите героического города Одессы от фашистов. 

Картину «Поезд в далекий август» одобрила партийная верхушка. Исполнители главных ролей пришлись им по душе тоже. 

Больше всего их восхитит актер, пробовавшийся на роль секретаря горкома партии Наума Гуревича. Они понятия не имели, что им был советский диссидент Иосиф Бродский.

Двойник секретаря горкома

Человека, который бы внешне напоминал Наума Гуревича искали долго. На эту роль пробовались несколько десятков актеров. Но большинство из них не имели пронзительного умного взгляда, каким обладал Гуревич. Обидеть подлинного героя второсортным актером никто не хотел. Стали искать среди неизвестных актеров. Поисками занялись режиссер картины и его ассистент Леонид Мак. Именно они отыскал поэта Бродского, увидев в нем точную копию Гуревича.

Лысенко и Мак перерыли весь актерский отдел «Ленфильма», сравнивая петербургских актеров с Гуревичем. Разглядывая фотографии секретаря горкома, Леонид Мак вспомнил о петербургском поэте Иосифе Бродском. Недавно тот был амнистирован из Архангельской ссылки и теперь находился в Ленинграде.

Три дня понадобилось Маку, чтобы разыскать Бродского в трущобах питерских коммуналок. Он уже был знаменитостью на Западе, его навещали иностранные журналисты, но гонораров на жизнь не хватало. Несмотря на морозы, поэту оказалось не в чем идти на встречу с режиссером – все, что у него было – это весенний плащ, и светлая обувь, тонкая не по сезону. Пошел, в чем смог. Режиссер картины Вадим Лысенко сразу понял, что у того нет денег, поэтому столь похожий на Гуревича человек, с радостью согласится подзаработать на съемках, какую бы роль ему не предложили. И, тем самым, поправит свое материальное положение.

Однако, для начала Бродский попросил почитать сценарий. 

Ознакомился с ним, вчитался в роль и, убедившись, что она не слишком заидеологизирована, согласился.


Мало ли Бродских на свете!



Бродский с радостью уехал из холодного Питера в Одессу. С ним подписали контракт на три месяца, оплатили номер в одной из лучших одесских гостиниц и выписали весьма солидный гонорар. 



Бродский был в восторге! Правда, было одно условие – никому не рассказывать, что он тот самый диссидент, который недавно вернулся из ссылки. «Ну, мало ли на свете Бродских! – вещал режиссер картины Вадим Лысенко. – Это – студент театрального вуза, и это его первая роль!».

Гримерам работать с Бродским практически не пришлось. Его обрили и показали фронтовикам, с которыми Гуревич провел несколько лет на обороне Одессы. Те ахнули. Кое-кто пожал Бродскому руку, назвав того Наумом Гуревичем.

- Сходство стопроцентное! – кричали фронтовики, обнимая диссидента Бродского.


Уволить Бродского


Кинематографисты были в ударе. Всего за пару месяцев они сняли основные кадры: прибытие героев обороны в город, их встреча с одесситами тридцать лет спустя, и заседание штаба обороны с участием Бродскогои Армена Джигарханяна, воссоздавшего образ разведчика. Неожиданно раздался звонок из Киева: срочно прибыть с отснятыми материалами в Госкино!

Кинематографистам дали несколько дней на то, чтобы отснять заново с другим актером все кадры, где запечатлен Бродский. Причина была названа всего одна – диссидент, ненавидящий Россию и пишущий о ней пасквили не может играть секретаря горкома партии Наума Гуревича.

Режиссер фильма Вадим Лысенко отстаивал кандидатуру Бродского как мог. Главный упор делал на отсутствие декораций, в которых велись съемки с Бродским. Но на чиновников от кинематографии это не возымело действия. Вадиму Лысенко дали понять, если тот откажется вводить в фильм другого актера, картину закроют. Не мог помочь отстоять диссидентского поэта и директор Одесской киностудии Геннадий Збандут. Ему пришлось давать письменное распоряжение Лысенко уволить с картины Иосифа Бродского и переснять необходимые кадры.

На съемках, Бродского заменил актер товстоноговской труппы Сергей Тартышников. Он и в самом деле был похож с Бродским. А вот на средних и мелких планах так и остался Иосиф Бродский.


Виновен дважды


Сценарист картины Григорий Поженян долго не вмешивался в скандал. Он, якобы, был занят поисками человека, который донес комитетчикам на Бродского. Найти так и не смог. Поэтому для себя и друзей так сформулировал причины, по которым могли уволить Бродского из фильма. Их было две. 

Антисемитизм, который тогда в СССР осуждали, на самом деле процветал. Исходя из этого, Бродский был не просто диссидентом, он был евреем, игравшим еврея! 

А по понятиям советской верхушки ни один первый секретарь горкома не мог быть евреем. 

Поэтому в кинорассказе о секретаре горкома Науме Гуревиче чиновники от кино стремились избежать «двойного еврейства». 

Съемочной группе версия увольнения Иосифа Бродского показалась правдоподобной и на какое-то время об инциденте забыли.

В декабре 1971 года фильм «Поезд в далекий август» был закончен, а в 1972-м вышел на экраны страны. 

В титрах фамилия Бродского отсутствовала. 

В том же 1972 году его выслали из СССР под угрозой вторичного заключения.




Мужские разборки


Никто не догадывался, что тем самым человеком, приложившим руку к увольнению Бродского из картины был…Григорий Поженян. Об этом он рассказал сам, сразу после премьеры фильма.

Причина была в скверном характере Бродского и Поженяна. Когда поэта брали на роль, одним из обязательных условий его съемки в картине была короткая стрижка «ёжик». 

В первые дни съемок Бродский с легкостью сбрил шевелюру. Но было очевидно, что за два месяца съемки фильма не подойдут к концу. 

В этом случае, поэту не менее полугода придется рассекать улицы Одессы с нереспектабельным «ежиком» на голове. 

А тут еще роман вышел. Бродский, как мальчишка, влюбился. 

А молодая одесситка испытывала отвращение к бритой голове поэта. Однажды она поставила перед ним условие – либо ты растишь волосы, либо мы расстаемся. Бродский выбрал первое.

Первоначально администрация фильма пошла ему навстречу. 

На голову поэта изготовили «лысый» парик, но во время просмотра снятых эпизодов стало совершенно понятно, что парик топорщится на могучей голове поэта, и больше напоминает резиновую шапочку. 

Судьба целого фильма уперлась в обросшую волосами голову Бродского.

Побывавший на съемках Поженян пришел в ужас! Он поставил вопрос ребром – либо лысая голова, либо увольнение из картины! 

Бродский выбрал увольнение. Поженян позвонил в Госкино, где в тот же день собралась комиссия и уволила поэта с картины, как неблагонадежного. 

А Бродский на другой день после разговора с Поженяном отбыл в Ленинград, забыв фотографию в полной форме летчика «люфтваффе» времен Второй мировой войны. 



Видимо, он нашел эту форму среди реквизита на одесской киностудии. 

На обороте написано характерным почерком Бродского: «Gott mit Rejn». Надо добавить только, что это парафаз надписи на пряжках ремней немецких солдат: «Gott mit uns» - «С нами Бог».

ПРОЩАЙ, СВОБОДНАЯ СТИХИЯ!. Евгений Голубовский

https://lechaim.ru/ARHIV/210/golubovskiy.htm

Конечно, пребывание поэта в Одессе не ограничилось участием в съемках фильма. Леня Мак, собравший нас на встречу с Бродским в квартире А. Стрельникова, должен был обеспечить «инкогнито из Петербурга» жильем на две недели съемок.

Не поселять же его в общежитии киностудии, знаменитом «Курьяже», где все буквально всё знали друг о друге.

Своим названием «Курьяж» обязан «Педагогической поэме» А.Макаренко, в нем жили в 1950‑х – начале 1960‑х годов молодые тогда М.Хуциев, П.Тодоровский, Ф.Миронер, позднее там гостил В. Высоцкий – это было веселое, яркое, творческое сообщество, хотя, как в любой богемной среде, там были и свои трагедии, а не только розыгрыши.

Сегодня его уже нет, вспоминают о нем как о легенде Одесской киностудии.

Леня Мак попросил Риту Жаркову подыскать пригодную для жилья мастерскую и показать Иосифу работы «неофициальных» одесских живописцев, поводить по Одессе, чтобы он почувствовал атмосферу города.

Предоставить Бродскому мастерскую согласился Лев Межберг, замечательный одесский художник.

Позднее, когда Межберг в 1973 году уедет в Нью-Йорк, он и там будет общаться с поэтом.

А Рита Жаркова, вернувшись из США, рассказывала о нью-йоркской встрече с Бродским, о том, как они вспоминали и шабское вино, и солнечную живопись одесских художников, и улочки Молдаванки, и Приморский бульвар с памятниками Ришелье и Пушкину, который Бродский воспринял как знак Одессы, смысловой ключ города…


Ян Пауль Гінріхс. Міф Одеси.- Київ: Дух і літера. – 2011.- 182 с.


У книжковому магазині «Емпік» на Дерибасівській я мимоволі віднайшов збірку віршів і есеїв лауреата Нобелів­ської премії, Йосипа Бродського (1940-1996).

У змісті я натрапив на вірш, якого я не знав: «Перед пам'ятником О. С. Пушкіну в Одесі».

Через цей вірш я купив книжку.



Вдома з'ясувалося, що Бродський щойно включив цього вірша до останньої збірки, яка вийшла в 1996 році, у рік його смерті.

Нідерландських чи англійських перекладів ві­рша знайти я не міг, а у багатій літературі про Бродського заледве були коментарі. Датування під віршом було вказано: «1969(?) 1970 (?)».

Проте із матеріалів, які язнайшов на сайтах російського та укра­їнського інтернету, можна висувати, що вірш, очевидно, написаний 1971 року: на початку того року тридцятилітній тоді Бродський гуляв Одесою, а саме за курйозних обставин.

Герой Бродського, авторське «я» вірша, закинутий до Одеси як стороння особа: «[...] раз якось уранці/ з важким присмаком у роті / я на берег зійшов в чужому порті.»

Обставини були зимовими, від­мінними від тих, яких можна було сподіватися від вірша про Одесу: «Була зима./ Снігова крупа шмагала по щоках, та земля/ була чорна для білого зерна./ Гарчав ревун щосили лиховісно./ Ще у парадних скнила ніч./ Я рушив геть.»

На вулиці нікого не було: «О, міста землі в досвітний час!/ Готелі мертві.» Очевидно, він має тут на увазі готель «Лондонський» на Приморському бульварі, адже герой Бродського перебуває поблизу моря: «Густий туман/ гортав квартали, наче тов­стий роман./ Важким льодом обложений Лиман,/ як змовкнула мова материка,/ сірів, і, неначе плями на стелі,/ йшли хмари.»

По сходах, які «постали у свій кошмарний зріст», він піднявся вгору, і ось ми приходимо з ним до пам'ятника Пушкіну, «там холонув апостол пере­міни місць/ спиною до вітчизни і обличчям до того,/ в чию бахрому так і не довелося/ ступити йому.»

Бродський натякає на зарубіжжя, до якого Пушкін ніколи не діс­тався.

Він відчував з Пушкіним «журбу покревності». І «Бач, і він/ у таку ж—хтозна—ранню пору,/ і теж відчував, що справи кепські,/ куди не глянь.//І він, вочевидь,/ тут чекав того, чого марно чекати / від життя: волі.»

Бродський цитує знаменитий вірш Пушкіна «До моря», в якому той вигукує «Прощай, стихіє вільна!» - і сам робить висновок: «Немає в нашій сумній мові рядка/ розпачливішого і біль­ше всупереч/ собі написаного, і потім від руки/ сто років копійова­ного.»

Чи Пушкін тут висловлювався справді настільки розпачливо? Герой Пушкіна, щоправда, за кордон втекти не міг, аіе втеча йому й потрібна не була, бо як мовиться у його вірші «До моря» - «Одна доля в людей існує.»

Бродський залучає Пушкіна до своєї ситуації як поет він прагнув до свободи, що її він у Радянському Союзі не мав.

Але та романтична нагода, що її міг собі дозволити герой Пушкіна, знаючи, що за морем деінде теж чатують пригоди, міняється в Брод­ського на крижані образи закляклості: радянську дійсність, яка для нього не мала жодної перспективи.

Роком пізніше, в 1972, Бродський більш або менш вимушено покине Радянський Союз і полетить із Ленінграда до Відня: це по­чаток блискучої кар'єри, яка врешті-решт закінчилася визнанням і Нобелівською премією.



Але тоді ще до цього не дійшло: Бродський не мав грошей, бо не мав сталої праці і не міг публікувати свої вірші і переклади.

Тому він погоджувався підхалтурювати.

Так він зав'язав контакт з режисером Вадимом Лисенком, який працював над філь­мом «Поїзду далекий серпень».

У ньому йдеться про оборону Одеси під час Другої світової війни.

Бродський був готовий виконати роль історичної постаті, на яку він разюче був подібний: секретаря обкому комуністичної партії Наума Гуревича.

Із Ленінграда він приїхав до Одеси, де містилася відома кіностудія.

Фільм уже було знято, коли режисеру зателефонували із Києва: він мав негайно з'явитися.

В го­ловному управлінні кінематографії начальство наказало йому виріза­ти всі сцени фільму, в яких знявся Бродський.

Для Бродського перебування в Одесі відразу закінчилося.

Євген Голубовський, одеський літератор, згадує в інтернетів-ській статті про перебування Бродського в Одесі: «Мені довелося бачити Йосипа Бродського в Одесі.

В один із холодних березневих днів 1971 року зателефонував тоді одеський, а сьогодні американ­ський поет Леонід Мак.

В Одесі Бродський. Сьогодні буде в гостях у художника Стрєльнікова. Приходьте, сподіваюся, читатиме вірші [...] До Стрєльнікова Бродський запізнився десь на годину [...]. Був не­велемовним і похмурим. Сів з дальнього краю великого столу, налив склянку червоного вина (всі ми тоді пили недороге і непогане одесь­ке «Шабське»), мовчки, не дослуховуючись до розмови, пив.

Бесіда, розпочата до його приходу, тривала. Мак всіх попередив, що в Йосипа неприємності, вірші він навряд чи читатиме. Так і сталося. [...] Неза­баром я довідався: того дня Бродському звеліли покинути Одесу. Як Пушкіну в 1824 році... [...] Хто «настукав» - загадка і посьогодні.»

Режисер Лисенко наново зняв сцени з Бродським на передньо­му плані вже з іншим актором, схожим на Бродського. Завдання, яке було перед ним поставлене, він виконав тільки частково: він зберіг всі ті сцени, на яких приречений поет не чітко виднівся на задньому плані.

Сам Бродський фільм, очевидно, не бачив, бо вже перебрався був на Захід, перш ніж фільм в Радянському Союзі вийшов на екрани.

Його прізвище, певна річ, не вказане в титрах.

Та все ж віднайдена фотографія зі зйомок, на яких видно збоку Бродського у формі під час засідання військової ради.

Здається неймовірним, щоб цей дивний випадок міг трапитись у Ленінграді чи Москві.

«Ненадійний» Бродський був там надто ві­домий, щоб залучити його до подібних кіноекспериментів.

Ув Одесі умови навіть для Бродського були м'якшими - аж допоки хтось не наклепав.

Віддалення від центру завжди було капіталом для Одеси: за часів Пушкіна, за часів Буніна, за часів Бродського і, треба споді­ватися, все ще й тепер.



вторник, 29 декабря 2020 г.

ГОСТИНИЦА «БОЛЬШАЯ МОСКОВСКАЯ» (ОПРОДКОМГУБ) В ОДЕССЕ

 

 Писателю Максу Поляновскому, литературный талант которого сочетался с мастерским владением фотокамерой, привелось в юности снимать известную киноактрису,  «ко­ролеву экрана» Веру Холодную.

Он вспомнил об этом со­рок лет спустя, когда приехал в Одессу - родной город, где не осталось уже никого из близких, и остановился в гости­нице. «...Я вышел на балкон, большой, полукруглый, обнесен­ный чугунной узорчатой решеткой старинного литья, — пи­сал он в книге «Остановись, мгновение...», — балкон этот... многое напомнил мне..



Много лет назад на этом самом балконе... появлялась хрупкая красивая женщина. Ее знала тогда вся страна. Да, летом 1918 года она жила в этом номере Большой Московской гостиницы. И в этой комнате летом того же восемнадцатого года предстал перед коро­левой экрана юноша... со своим грузным фотоящиком, даже в ту пору вызывавшим у всех удивление».



За пятнадцать лет до этого в перспективе Дерибасовской улицы появился, как напишет Лев Славин в очерке «Итак, я жил тогда в Одессе», «силуэт гостиницы «Большая Мос­ковская» с алебастровыми мистическими мордами на фа­саде» — архитектор Л. Влодек решил здание в духе за­падного модерна.



А вскоре газеты, справочники и путево­дители сообщили, что «во вновь выстроенном грандиозном пятиэтажном доме на Дерибасовской улице против Город­ского сада открылась гостиница».

Старые издания мало доступны, и желающие лицезреть облик гостиницы давних лет могут взглянуть на нее... гла­зами Ильи Ильфа и Евгения Петрова. «...В рублевых номе­рах четвертого этажа... стояли розовые железные умываль­ники, — писали авторы романа «Золотой теленок», — в номерах почище, куда заезжали бильярдные короли и про­винциальные драматические актрисы... стояли платяные шка­фы с зеркалами и пол был обшит рыжим линолеумом. В роскошных номерах с ванными и альковами... сохранились дурацкие золоченные диванчики, ковры и ночные столики с мраморными досками. В некоторых альковах стояли да­же панцирные никелированные кровати с шариками».

Почему Ильф и Петров обратились памятью к одесской гостинице «Большая Московская»? Раскроем еще раз роман: «— Паниковского бьют! — закричал Балаганов, картин­но появляясь в дверях.

Уже?— деловито спросил Бендер.— Что-то очень быстро. — Паниковского бьют! — с отчаянием повторил рыжий Шура. — Возле «Геркулеса».

Предоставим Бендеру выручать незадачливого «слепо­го», коим прикидывался Паниковский, а сами перенесем­ся в Одессу начала 1920-х годов. Старожилы до сих пор помнят популярную в то время песенку местного автора Мирона Ямпольского, в которой среди многочисленных чер­точек одесского быта было и описание свадебного стола: Жестяный чайник с кипятком из куба, И мамалыга, точно кекс, Повидло, хлеб Опродкомгуба...

Опродкомгуб — это сокращенное название Особой гу­бернской продовольственной комиссии по снабжению Крас­ной Армии. Популярность учреждения, попавшего в песен­ку, была вполне обоснована: Опродкомгуб не только снаб­жал продовольствием армию, но и, пусть скудно, кормил изголодавшихся за годы гражданской войны и интервен­ции одесситов.

В феврале 1921 года в финсчетном отделе Опродком­губа, как именовали тогда бухгалтерию, появился новый бухгалтер кассово-операционного стола. Его имя со стра­ниц многочисленных ведомостей, сводок, приказов и других служебных документов шагнет потом на обложки книг, ши­роко известных у нас в стране и за ее пределами.

Бух­галтером был Илья Ильф, который, как вспоминал его друг художник Е. Окс, утверждал, что «его учреждение единственное, абсолютно незаменимое в городе. Если его закрыть, город умрет голодной смертью».

Благополучно пережив многочисленные чистки аппарата и сокращения штатов, Ильф прослужил в финсчетном от­деле семь месяцев и по распоряжению Губернского управ­ления по учету рабочей силы был откомандирован «в рас­поряжение Рабсилы (Торговая, 4) для посылки его на ра­боту по специальности», так как состоял к тому времени на учете литературных работников.

«Позвольте, — скажет догадливый читатель, — ведь в финучете служил подпольный миллионер Корейко, авторы сами рассказали об этом!»

Действительно, Корейко рабо­тал счетоводом финсчетного отдела «Геркулеса».

Это уч­реждение, как указали Ильф и Петров, было напротив Го­родского сада и «помещалось в бывшей гостинице...

В заземленном лифте помещалось бюро справок... Голоса... гу­дели в огромном зале, который в былое время был гости­ничным рестораном. Об этом напоминали потолок в резных дубовых кессонах и расписные стены, где с ужасающими улыбками кувыркались менады, наяды и дриады».

Но не будем спешить с догадками, а приглядимся по­внимательней к сохранившимся в архиве документам Опродкомгуба. На многих из них резиновыми штампиками оттиснуты резолюции: «В дело», «Объявить в приказе», «По­ставить на вид», «Снять копию»... Того и гляди, появится любимая начальником «Геркулеса»: «А ну вас всех. Полыхаев».

Не может появиться! Но об этом позже. А пока про­смотрим документы дальше: Берлага, Кукушкин, Лапидус. Кто это? Служащие «Геркулеса»? Нет. Сотрудники Опродкомгуба, отдельные черточки которого — «резиновые» резо­люции, фамилии сотрудников, финсчетный отдел и, наконец, размещение его в здании бывшей гостиницы вошли в гро­тескное описание «Геркулеса». Но в целом, погрязший в бюрократизме и криминале «Геркулес» ни в коем случае не может быть отождествлен с Опродкомгубом, проделав­шим героическую работу в тяжелейших условиях голода и разрухи.

«Мы, работники Опродкомгуба, знали, какое нечеловече­ское напряженче требовалось, чтобы прокормить впроголодь город», — вспоминал в повести «Время больших ожида­ний» Константин Паустовский, поступивший в Опродкомгуб в феврале 1920 года.

Он хорошо знал нюансы продовольственной политики, по­скольку служил в информационно-издательском отделе, а весной 1921 года даже заведовал выпуском «Информацион­ного листка». Как подчеркнуто в одном из документов, Опродкомгуб тогда был «в стадии проведения в жизнь принципов новой продовольственной политики (замены продраз­верстки продналогом. — Р. А.) и постановка на должной высоте издательско-агитационного дела являлась вопросом большой важности» 4.

Свидетелем этого и было здание «Большой Московской» гостиницы, где Опродкомгуб разместился весной 1920 года, оставив в первоначальном своем помещении на улице Ришельевской, 2, один отдел.

«Опродком­губ к весне переехал с Ришельевской в самую гущу... улич­ных акаций — в «Северную гостиницу» («Большую Мос­ковскую»), на Дерибасовской, — писал Паустов­ский, — первые годы революции отличались необыкновенной непоседливостью учреждений».

Кроме Ильи Ильфа и Константина Паустовского, из чис­ла сотрудников, которые «променяли» потом карьеру снаб­женца на мученически-трудную, но счастливую судьбу лите­ратора, можно назвать Сергея Бондарина и Виктора Финха.

И если В. Финк, И. Ильф и К. Паустовский вскоре покинули Опродкомгуб и Одессу, то С. Бондарин задер­жался тут дольше других.

Но в своих произведениях он вспоминает иные эпизо­ды, связанные с гостиницей.



«До позднего часа в комнате редакции журнала «Силуэты», помещавшейся в одной из гостиниц на Дерибасовской улице, можно было видеть в зеленом свете абажура склонившегося над рукописями Бабеля... В журнале... печатались Семен Кирсанов, Лев Славин, Семен Гехт, Алексей Югов, Осип Колычев, Татьяна Тэсс, Юрий Олеша, Олендер и, конечно, Багрицкий. Тут же покоилась и колыбель моей литературной деятельности», — признается Сергей Бондарин в рассказе «Искусство варить суп».

Кроме перечисленных им, можно назвать литературоведа, впослед­ствии академика М.П. Алексеева, рабочего поэта и раб­кора «Правды» Алексея Борисова, Николая Матяша...

Печатался в «Силуэтах» и местный журналист Борис Флит, известный своей плодовитостью и множеством псевдони­мов — Незнакомец, Меллори и другие.

Позднее он станет московским корреспондентом одесских «Известий» и появит­ся в романе Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать стульев» под именем фельетониста, который до революции подписывался «Принц Датский», а потом сменил псевдоним на сообразный времени «Маховик».

Пребывание в гостинице «Большой Московской» редакции «жур­нала литературы, искусства, театра и кино «Силуэты» — интересный эпизод в истории гостиницы, но по большому счету она осталась в литературе благодаря Опродкомгубу.


ГОТЕЛЬ “ВЕЛИКИЙ МОСКОВСЬКИЙ” (ОПРОДКОМГУБ) В ОДЕССІ


Письменникові Максу Поляновскому, літературний талант якого поєднувався з майстерним володінням фотокамерою, довелося в юності знімати відому кіноактрису, «королеву екрана» Віру Холодну.

Він згадав про це сорок років по тому, коли приїхав до рідного міста, де не залишилося вже нікого з близьких, і зупинився в готелі. «... Я вийшов на балкон, великий, напівкруглий, обнесений чавунною візерунчастої гратами старовинного литва, - писав він у книзі« Зупинися, мить ... », - балкон цей ... багато нагадав мені .. 



Багато років тому на цьому самому балконі ... з'являлася тендітна красива жінка. Її знала тоді вся країна. Так, влітку 1918 року вона жила в цьому номері готелю «Велика Московська”. І в цій кімнаті влітку того ж вісімнадцятого року постав перед королевою екрану юнак ... зі своїм важким фотоящіком, який навіть в ту пору викликав у всіх подив ».

За п'ятнадцять років до цього в перспективі Дерибасівській вулиці з'явився, як напише Лев Славін в нарисі «Отже, я жив тоді в Одесі», «силует готелю «Велика Московська» з алебастровими містичними мордами на фасаді» - архітектор Л. Влодек вирішив будівлю в дусі західного модерну. А незабаром газети, довідники та путівники повідомили, що «у знову збудованому грандіозному п'ятиповерховому будинку на Дерибасівській вулиці проти Міського саду відкрився готель».

Старі видання мало доступні, і бажаючі споглядати вигляд готелю давніх років можуть поглянути на неї ... очима Іллі Ільфа і Євгена Петрова. «... В рублевих номерах четвертого поверху ... стояли рожеві залізні умивальники, - писали автори роману« Золоте теля », - в номерах чистіше, куди заїжджали більярдні королі і провінційні драматичні актриси ... стояли платтяні шафи з дзеркалами і підлога була обшитий рудим лінолеумом. У розкішних номерах з ванними і альковами ... збереглися дурні золочені канапки, килими і нічні столики з мармуровими дошками. У деяких альковах стояли навіть панцирні нікельовані ліжка з кульками ».

Чому Ільф і Петров звернулися пам'яттю до одеському готелі «Велика Московська»? Розкриємо ще раз роман: «- Паніковського б'ють! - закричав Балаганов, картинно з'являючись в дверях.

- Уже? - діловито запитав Бендер.- Щось дуже швидко. - Паніковського б'ють! - з відчаєм повторив рудий Шура. - Біля «Геркулеса».

Надамо Бендеру виручати невдачливого «сліпого», яким прикидався Паніковський, а самі перенесемося в Одесу початку 1920-х років. Старожили досі пам'ятають популярну в той час пісеньку місцевого автора Мирона Ямпільського, в якій серед численних рисок одеського побуту було і опис весільного столу: бляшаний чайник з окропом з куба, І мамалига, точно кекс, Повидло, хліб Опродкомгуба ...

Опродкомгуб - це скорочена назва Особливої губернської продовольчої комісії з постачання Червоної Армії. Популярність установи, що потрапив в пісеньку, була цілком обгрунтована: Опродкомгуб не тільки постачав продовольством армію, а й, нехай бідно, годував зголоднілих за роки громадянської війни і інтервенції одеситів.

У лютому 1921 року в фінсчетном відділі Опродкомгуба, як іменували тоді бухгалтерію, з'явився новий бухгалтер касово-операційного столу. Його ім'я зі сторінок численних відомостей, зведень, наказів та інших службових документів зробить крок потім на обкладинки книг, широко відомих у нас в країні і за її межами.

Бухгалтером був Ілля Ільф, який, як згадував його друг художник Е. Окс, стверджував, що «його установа єдина, абсолютно незамінна в місті. Якщо її закрити, місто помре голодною смертю».

Благополучно переживши численні чистки апарату і скорочення штатів, Ільф прослужив в фінсчетном відділі сім місяців і за розпорядженням Губернського управління з обліку робочої сили був відряджений «в розпорядження робочої сили (Торгова, 4) для посилки його на роботу за фахом», так як складався до того часу на обліку літературних працівників.

«Дозвольте, - скаже винахідливий читач, - адже в фінучьоті служив підпільний мільйонер Корейко, автори самі розповіли про це!»

Дійсно, Корейко працював рахівником фінсчетного відділу «Геркулеса».

Ця установа, як вказали Ільф і Петров, була навпроти Міського саду і «містилася в колишньому готелі ...

У заземленому ліфті містилося бюро довідок ... Голоси ... гуділи в величезному залі, який в минулому час був готельним рестораном. Про це нагадували стеля в різьблених дубових кесонах і розписні стіни, де з жахливими посмішками перекидалися менади, наяди і дріади ».

Але не будемо поспішати з припущеннями, а придивимося уважніше до збережених в архіві документів Опродкомгуба. На багатьох з них гумовими штампиками відтиснуті резолюції: «У справу», «Оголосити в наказі», «Поставити на вигляд», «Зняти копію» ...

Того й гляди, з'явиться улюблена начальником «Геркулеса»: «А ну вас всіх. Полихаєв».

Не може з'явитися! Але про це пізніше. А поки переглянемо документи далі: Берлага, Кукушкін, Лапідус. Хто це? Службовці «Геркулеса»? Ні. Співробітники Опродкомгуба, окремі рисочки якого - «гумові» резолюції, прізвища співробітників, фінсчетний відділ і, нарешті, розміщення його в будівлі колишнього готелю увійшли в гротескне опис «Геркулеса». Але в цілому, що погрузла в бюрократизм і криміналі «Геркулес» ні в якому разі не може бути ототожнений з Опродкомгубом, який пройшов героїчну роботу в найтяжких умовах голоду і розрухи.

«Ми, працівники Опродкомгуба, знали, яке нелюдське напряженче потрібно, щоб прогодувати впроголодь місто», - згадував у повісті «Час великих очікувань» Костянтин Паустовський, що надійшов в Опродкомгуб в лютому 1920 року.

Він добре знав нюанси продовольчої політики, оскільки служив в інформаційно-видавничому відділі, а навесні 1921 року навіть завідував випуском «Інформаційного листка». Як підкреслено в одному з документів, Опродкомгуб тоді був «в стадії проведення в життя принципів нової продовольчої політики (заміни продрозкладки податком) і постановка на належній висоті видавничо-агітаційного справи була питанням великої важливості».

Свідком цього і була будівля «Великій Московській» готелю, де Опродкомгуб розмістився навесні 1920 року, залишивши в первісному своєму приміщенні на вулиці Рішельєвській, 2, один відділ.

«Опродкомгуб до весни переїхав з Рішельєвській в саму гущу ... вуличних акацій - в« Північну готель »(« Велику Московську »), на Дерибасівській, - писав Паустовський, - перші роки революції відрізнялися незвичайною непосидючістю установ».

Крім Іллі Ільфа і Костянтина Паустовського, з числа співробітників, які «проміняли» потім кар'єру постачальника на мученицьки-важке, але щасливе долю літератора, можна назвати Сергія Бондаріна і Віктора Фінка.

І якщо В.Фінк, І.Ільф і К.Паустовський незабаром покинули Опродкомгуб і Одесу, то С.Бондарін затримався тут довше інших.

Але в своїх творах він згадує інші епізоди, пов'язані з готелем.

«До пізньої години в кімнаті редакції журналу« Силуети », що містилася в одному з готелів на Дерибасівській вулиці, можна було бачити в зеленому світлі абажура схилився над рукописами Бабеля ... В журналі ... друкувалися Семен Кірсанов, Лев Славін, Семен Гехт, Олексій Югов, Осип Количев, Тетяна Тесс, Юрій Олеша, Олендер і, звичайно, Багрицький. Тут же лежала і колиска моєї літературної діяльності », - зізнається Сергій Бондарін в оповіданні« Мистецтво варити суп ».

Крім перерахованих ним, можна назвати літературознавця, згодом академіка М.П. Алексєєва, робочого поета і рабкоров «Правди» Олексія Борисова, Миколи Матяша ...

Друкувався в «Силуеті» та місцевий журналіст Борис Фліт, відомий своєю плодючістю і безліччю псевдонімів - Незнайомець, Меллорі і інші.

Пізніше він стане московським кореспондентом одеських «Известий» і з'явиться в романі Іллі Ільфа і Євгена Петрова «Дванадцять стільців» під ім'ям фейлетоніста, який до революції підписувався «Принц Датський», а потім змінив псевдонім на відповідний часу «Маховик».

Перебування в готелі «Великій Московській» редакції «журналу літератури, мистецтва, театру і кіно «Силуети »- цікавий епізод в історії готелю, але за великим рахунком вона залишилася в літературі завдяки Опродкомгубу.